Cайт, посвященный святому Иоанну Марии Вианнею Cайт, посвященный святому Иоанну Марии Вианнею

НА ГЛАВНУЮ БИБЛИОТЕКА ССЫЛКИ


Вильгельм Хюнерманн

ПОБЕДИВШИЙ ДЬЯВОЛА


НАЗАД     К ОГЛАВЛЕНИЮ     ВПЕРЕД



Дурак или святой (1822)

Не успели петухи сообщить о наступлении нового дня, как все двери открылись и выпустили детей, поспешно направившихся гурьбой к храму, где их ждал отец Вианней.

– Почему ты уже не носишь жабо? – спросила Катрин Лассань у своей подруги Жанны Ларде, красивой девочки, любившей красиво одеваться.

– Потому что мне оно уже не нравится, – ответила та, качая головкой.

– Я тебя не понимаю, – сказала Катрин. – Ведь оно тебе так шло.

– А я знаю, почему она его не носит, – вмешался двенадцатилетний Бернар Трев.

– Не говори! – умоляла Жанна Ларде, краснея.

– А вот и скажу. Было это так. В прошлый раз отец Жан спросил ее, не продала ли бы она ему свое жабо, и сказал, что даст ей за него один франк. А когда Жанна поинтересовалась, что он с этим жабо хочет сделать, отец настоятель ответил ей: «Я хочу надеть его своему коту». Вот что я слышал.

– Как это подло с твоей стороны, – расплакалась девочка от стыда и злости. – А я тоже про тебя что-то знаю.

– Ну, и что же?

– Ты воровал яблоки у отца Жанна в саду. Я хорошо видела, как ты прыгал через забор и набивал карманы. Отец настоятель тоже тебя видел, он как раз стоял у окна.

– Он меня видел? – ужаснулся воришка и побледнел.

– Очень нехорошо красть яблоки у настоятеля, – сказал Пьер Манди, презрительно плюя далеко на дорогу. – Ведь у вас своих яблок в саду хватает.

Да, но приходские вкуснее, а отец Жан их все равно не ест, – ответил Бернар в свое оправдание.

– Воровство – это грех, а вор – негодяй, – заявил Пьер.

– Воровать яблоки не большой грех, – ответил Трев младший. – Это и вовсе не воровство. Когда мой папа был маленьким, он всегда воровал яблоки в приходском саду. Он мне сам рассказывал.

– Значит, твой папа такой же вор, как и ты.

– А ну-ка повтори, – крикнул Бернар, хватаясь за лапоть. Пьер схватил такое же оружие, и дело дошло бы до драки, если бы не вмешался Антуан Синье:

– Посмотрите, вон там! Отец настоятель рубит деревья в саду, – закричал он. Действительно, из-за ограды доносился стук топора. Несколько деревьев уже лежали на земле, а Борден, которого в деревне считали дураком, приготовился рубить самые красивые яблони.

– Что ты делаешь, Борден? – крикнул Антуан со злостью.

– Ты же видишь. Я вырубаю настоятелю деревья.

– Кто тебе позволил?

– Кто позволил? – повторил идиот, дурацки хихикая. – А кто же, как не настоятель. Он дал мне за это четыре франка.

– Подожди минуту! – и Антуан Синье побежал в ризницу, где отец Вианней ожидал детей, которые должны были прийти на урок религии.

– Борден, этот дурак, рубит у вас все деревья. Он говорит, что это вы попросили его об этом, – кричал мальчишка, трясясь от возбуждения.

– Да, это я попросил, – спокойно ответил священник. – Эти деревья заслуживают это, поскольку они искусили бедного мальчика на воровство.

Все взгляды обратились на Бенедикта Трева, напрасно старавшегося спрятаться за широкими плечами Пьера Манди.

– Да, я знаю, что для вас яблоко на весах справедливости много не весит. Но вы забываете о том, что один плод изгнал людей из рая и лишил их Божьей любви.

Но чтобы вырубать все деревья!.. – воскликнул Антуан, сжимая кулаки, в то время как остальные недоуменно качали головами.

– Значит, это был смертный грех? – промолвил воришка.

– Нет. Это был повседневный грех. Но после смертного греха грех повседневный является самым большим несчастьем, какое только может с нами случиться. Он хуже всех бед на свете, он даже хуже смерти. По сравнению с ним, что значат несколько яблонь? Я велел их срубить, чтобы они никого не искушали.

– А сада не жалко? – неуверенно спросила Катрин Лассань.

– Жалко, конечно, но не очень. Это был красивый сад, в нем было много хороших деревьев, но меня гораздо больше печалит опустошение, которое оставляет в душе ребенка даже самый маленький грех. Мне больше жаль того дерева, к корням которого из-за греха Бог прикладывает свою секиру. Неужели я должен ждать, когда это дерево будет срублено и брошено в огонь? Но хватит об этом. Перейдем к уроку. Стефан Перру, скажи мне, какими словами Господь Иисус установил таинство Евхаристии?

Стефан был уже большим, рослым детиной четырнадцати лет. Умом он не отличался и учился тоже неохотно. И на этот раз он не знал, что ответить, и лишь пробормотал несколько невнятных слов.

– Стефан, Стефан, – сказал священник, качая головой, – если ты не возьмешься за учебу, я не смогу допустить тебя к первому Святому Причастию, как бы мне горестно ни было от одной мысли, что Господу Иисусу придется тебя так долго ждать.

Лентяй со стыда повесил голову. Антуан Живр, пастушок, который показал новому настоятелю дорогу в Арс, справлялся немного лучше. У Синье младшего тоже не все шло гладко. Он все еще думал о яблонях в саду священника.

Разумеется, лучше всех отвечали девочки. Конечно же, Катрин Лассань дала правильные ответы на все вопросы.

После урока на улице разгорелась драка. Главной жертвой стал воришка яблок. С окровавленным носом, с шишками и синяками на голове, с растоптанным лаптем он, в конце концов, убежал домой. Тут ему добавила мама, которой он был вынужден рассказать обо всем, что произошло. Мадам Трев была женщиной честной во всех отношениях. Она произвела на свет пятнадцать детей и воспитывала их в большой строгости.

К счастью, вмешался отец и избавил сына от новой порции битья.

– В конце концов, это ты виноват, – заявила жена, когда мальчишка выскользнул из дому. – Бернар только подражал тому, о чем ты рассказывал ему из своего детства.

– Да, но настоятель – дурак, раз приказал вырубить свои прекрасные деревья. В мое время настоятель так не поступил. Он пару раз прилично стеганул меня розгами, что в данном случае мне кажется более разумным.

– Наш настоятель не дурак, он святой.

– Это одно и то же, – пробормотал себе под нос Флери Трев. Не один он считал отца Вианнея дураком. «Говорит, что он сын крестьянина, а приказал вырубить такие прекрасные деревья. Настоящий крестьянин никогда ничего подобного не сделал бы», – повторяли во многих домах. Событие это пришлось весьма на руку трактирщикам.

– Я всегда говорил, – злорадствовал хозяин «Муравья», – что у нашего настоятеля определенно что-то с головой. Такого человека, который в самый сезон приказал вырубить деревья, надо было бы в сумасшедший дом отправить. Только безумец мог так поступить.

– Впрочем, во всей деревне только такой полоумный как Борден мог взяться за такое задание, – повторяли посетители. – Борден и Вианней – два сапога пара. Вопрос только, кто из них дурнее.

Даже те прихожане, кто хорошо относился к отцу Жану, не могли понять своего пастыря. Отец Дюкре, придя в Арс навестить своего собрата, сказал, качая головой:

Плохо вы сделали. Ни один крестьянин никогда не поймет, как можно рубить фруктовые деревья. Что до меня, то мне кажется, что это был больший грех, чем воровство яблок.

– Вы действительно так думаете? – изумленно спросил отец Вианней. – Я сделал это, чтобы не допустить новых грехов.

– Но ведь вы могли достичь того же результата, например, вывесив на заборе объявление такого рода: «Я разрешаю всем детям и другим желающим брать из моего сада столько фруктов, сколько им захочется». Таким образом вы бы и деревья охранили, и никто не смог бы вас обворовывать.

– Это действительно было бы хорошим решением. Жаль, что я не подумал об этом. Я действительно дурак, – добавил отец Вианней, опустив голову.

Во всей округе смеялись над глупостью настоятеля из Арса. Даже священники, собравшись, подшучивали над поступком отца Вианнея.

– Добрый отец Вианней руководствуется логикой святых, – сказал отец декан из Треву. – В наше время эта логика кажется безумством. Но давайте оставим суд об этом Господу Богу.

– Вы всегда должны размахивать топором, отец Жан? – спросила помещица. – Вы слишком категоричны не только в саду, но и на амвоне. Вы правильно делаете, что боретесь с неприличными танцами. Я их тоже осуждаю, как и вы. Но в прошлое воскресенье вы в своей проповеди перешли всякую меру. В следующее воскресенье мы устраиваем бал у нас в усадьбе. Приедет мой брат, граф Франсуа. Были приглашены и семья Сибен и Вальбрез.

– Значит, вы будете танцевать? – с горечью в голосе спросил отец Вианней.

– Конечно, но очень достойно. Я лично прослежу, чтобы все себя вели прилично.

– Разве можно танцевать прилично? Раз я запретил танцевать людям в деревне, я не могу позволить это в усадьбе. И потому я прошу вас отказаться от такого рода развлечений. Кстати, кто эта дама с таким нескромным декольте? – спросил вдруг священник, указывая на один из портретов в галерее предков.

– Это графиня Амелия де Гаре. Она жила во времена Людовика XIV и была придворной дамой.

– Ваша графиня открыла шею так, как будто приготовила ее под топор палача, – отрезал настоятель.

– В то время была такая мода, – ответила помещица с улыбкой.

– Вам следует повесить на стенах другие картины вместо этих декольтированных дам, – сказал на прощанье отец Вианней.

Добрая помещица проводила священника глазами, кивая головой. Затем она позвала слугу и сказала:

– Прошу снять эту картину и занести ее на чердак.

В следующее воскресенье отец Вианней еще раз в сильных словах осудил танцы, поскольку прихожане не хотели от них отказываться.

– Видите ли, мои дорогие, те, кто хочет танцевать, оставляют у дверей своего ангела-хранителя и входят в зал с бесом. В танцевальном зале столько же бесов, сколько танцующих. Но послушайте, что объявил Бог устами пророка: «Дети мира сего развлекаются под звуки музыкальных инструментов, и вот вскоре они уже в аду». И потому нужно совсем потерять голову, чтобы пойти танцевать, зная, что танцы ведут в ад. Я видел старика в очках, как он, опираясь на трость, шел на бал. Я видел женщину, как она шла посмотреть на танцующих, неся на руке одного ребенка, а другого ведя за руку. И я говорил себе: все эти люди пойдут в ад. Танцы – это мерзость пред очами Бога, где бы они ни проходили: под ореховыми деревьями, в трактире или в усадьбе.

При этих словах сотни глаз обратились на господскую скамью, где в тот день вместе с помещицей сидел ее брат и целый ряд приглашенных дворян. Графиня Анна де Гаре прикусила губу. Некоторые ее родственники приняли обиженное выражение лица. Один граф как-то странно улыбался.

После Мессы проповедь раскритиковали в трактирах. Конечно, настоятелем были недовольны, однако некоторые говорили:

– Смелости у него хватает. Он не щадит ни мужиков, ни дворянство.

– Вот теперь, – злорадно заметил хозяин «Муравья», – аристократы больше не откроют перед ним кошелька.

– Это просто неслыханно, что сегодня позволил себе ваш настоятель, – возмущалась графиня Кристина де Сибен. – Он о танцах имеет лишь самое примитивное мужицкое представление. Стоило сразу говорить о дьяволе и аде?

– В любом случае, он не стал чрезмерно деликатничать, чтобы сказать то, что должен был сказать, – прервал ее граф Франсуа, улыбаясь. – Признаюсь, что этот человек мне импонирует.

– Если хочешь, можешь стать на сторону этого сумасброда. В любом случае мы не откажемся от развлечений. Хорошо бы выглядело, если бы какой-то деревенский настоятель диктовал свои законы в поместье.

– Вы ошибаетесь, дорогая Кристина, – ответил с улыбкой граф де Гаре. – Отец настоятель совершенно прав. Мы не станем показывать дурной пример добрым жителям Арса. Бала не будет. Мы должны быть счастливы, что имеем настоятеля, который так заботится о спасении наших душ. Это настоящий человек. Сегодня вечером я хочу пригласить его к нам.

Когда старик Сен-Фиал принес приглашение от графа, отец Вианней недоверчиво спросил:

– А танцевать будут?

– Нет, отец Жан. Музыкантам заплатили и отправили домой.

– Хорошо, в таком случае я пойду.

Граф необычайно радушно приветствовал священника, явившегося в своей вытертой сутане.

– А что, ту благородную даму похитил палач? – спросил отец Вианней, видя пустое место в галерее портретов.

– У нее горло заболело, – смеясь, ответил граф, которому сестра рассказала, как настоятель возмутился декольтированным портретом.

– Я не удивляюсь.

– Вы мне очень нравитесь, отец Жан, – продолжал дворянин. – Я предпочитаю ваши простые, но верные слова слащавым комплиментам секуляризованных столичных проповедников. Вы бы не хотели второй колокол для храма? Кажется, в колокольне бы нашлось еще место?

– Новый колокол? Ну, конечно! – обрадовался священник. – Я посвящу его Матери Божьей Розария. Я хотел его купить за свои деньги, но кошелек мой пуст.

– Тогда закажите его, а я за него расплачусь.

– Разве вы не злитесь на то, что я сказал сегодня утром? – неуверенно спросил священник.

– А вы в этом раскаиваетесь?

– Ни капельки! Я ведь не могу раскаиваться ни в одном слове, которое мне продиктовала совесть.

– Очень правильно. Это мне нравится. Я еще прикажу послать вам зайца.

– Давайте остановимся на колоколе. Я терпеть не могу жареной зайчатины.

В праздник Матери Божьей Розария впервые зазвонил новый колокол, и с тех пор в каждое воскресенье был слышен его звон, несущийся над домами деревни.

– В своей простоватости он отважился сказать правду даже помещикам, – сказал на ближайшем собрании священников настоятель Савинье, – и будто в награду за это получил в подарок новый колокол. Честное слово, я ничего в этом не понимаю.

– По-видимому, граф одаряет его свободой, которой пользуются шуты, – заявил настоятель Монмерля.

– А мне кажется, он скорее ценит свойственную святым искренность, – ответил отец Дюкре.

– Несомненно, добрый отец Вианней переходит меру, – сказал в свою очередь отец декан из Треву. – Я тоже не могу согласиться со всем, что он говорит. Но мне кажется, что он своей грубой искренностью добивается большего, чем мы своим стремлением все примирить и склонностью к компромиссам. Ведь в Арсе многое изменилось к лучшему.

– Быть может, решительность иногда лучше осмотрительности, – задумчивым тоном закончил настоятель Мизерье.



НАЗАД     К ОГЛАВЛЕНИЮ     ВПЕРЕД