Cайт, посвященный святому Иоанну Марии Вианнею Cайт, посвященный святому Иоанну Марии Вианнею

НА ГЛАВНУЮ БИБЛИОТЕКА ССЫЛКИ


Вильгельм Хюнерманн

ПОБЕДИВШИЙ ДЬЯВОЛА


НАЗАД     К ОГЛАВЛЕНИЮ     ВПЕРЕД



Заботы и горести (1790-1791)

Уже два дня по оконному стеклу стучал дождь. На кухне Мария Вианней купала в лохани младшего ребенка. За криком малыша она не услышала, что в дверь постучали. Оторвавшись от лоханки, она увидела Андре Лелу, старого коробейника, который уже открывал свою коробку. Он настолько промок, что вода с него просто текла.

– Ну и погодка! – сказал он, отряхиваясь. – Никто бы и собаку на улицу не выгнал. Но что поделаешь, нужно на что-то жить. Сейчас бы стаканчик водки для согрева.

– Чашка горячего молока сделает то же самое, – возразила мадам Мария. – Оно у меня как раз на огне, а пока я закончу купать малыша, вы погрейтесь у камина.

– Видно, он тоже не любит сырости, – шутливо заметил гость.

– Да, но и он получит только молоко, – шуткой ответила хозяйка. – Что нового происходит в мире?

– О, нынче настали прекрасные времена, дорогая мадам. Я вчера был в Лионе. Какое удивительное зрелище происходило в городе! В центре площади была установлена огромная статуя, в правой руке у нее было копье, на острие которого висела красная шапка, такая, какую у нас многие носят во время карнавала. О, да...

Тут мсье Андре левой рукой схватил метлу, надел на нее шапку и поднял высоко вверх, а в правую руку взял форму для теста и начал торжественно размахивать ею.

– Вот так она выглядела, только вместо формы для теста она держала венец гражданина.

В то же время он старался принять самый серьезный вид, что сильно рассмешило почтенную женщину.

– Неужели в городе карнавал проводят в разгар лета? – спросила она.

– Вы что, не знаете, что завтра у нас 14 июля? – ответил он вопросом, откладывая «копье» и «венец».

– Ну и что?

– Что?! Ведь это годовщина взятия Бастилии. Народ сорвал оковы, и теперь у него своя конституция, понимаете, мадам?

– А статуя?

– Статуя символизирует обретенную свободу. Вокруг нее собралась пятидесятитысячная толпа. У ее подножья один священник даже служил святую Мессу. Потом было гулянье на открытом воздухе, вино лилось рекой, и ни с кого не брали денег. А вечером был фейерверк.

– И все это под проливным дождем?

– Люди с таким энтузиазмом праздновали свободу и конституцию, что на ливень никто не обращал никакого внимания.

– Даже не могу себе представить, чем может быть эта конституция.

– Это потому, что вы, женщины, совершенно не разбираетесь в политике, – махнул рукой коробейник, считая, что никакие объяснения здесь не помогут. – А вы случайно не хотите чего-нибудь красивого: кружев, лучшего мыла или нежных духов? – спросил он, переходя на дела торговые.

В тот же самый момент из соседней комнаты донеслись детские голоса. Это Жан и Маргарита, его младшая сестренка, начали кричать, один громче другого.

– Ого, музыки и здесь хватает, – заметил коробейник.

– Что случилось? – спросила мать, открывая дверь в комнату. На пороге появился Жан. Двумя руками он держал четки с большими бусинками, а его маленькая, полуторагодовалая сестренка вцепилась в них с другой стороны.

– Это мои четки, – ревел мальчишка. – Мамочка, ведь ты мне их дала.

– Малго хоцет цетки, – пищала малышка.

– Вот смех, – рассмеялся коробейник. – Кругом торжественно празднуют всеобщее братство, а тут дерутся из-за четок.

– Жан, подойди ко мне, – строго приказала мать.

Мальчишка резким движением вырвал свое сокровище из рук сестренки, отчего та упала на пол и принялась реветь с удвоенной силой.

– Сынок, ты очень любишь Господа Иисуса?

– Да, мамочка, – ответил мальчонка, пряча лицо в мамином фартуке.

– И ты, наверное, хочешь Его порадовать?

– Да, мамочка.

– Тогда перестань плакать и дай четки Марго.

Плач тут же прекратился, а затем из-под фартука показалась рука и отдала четки сестричке. Та на какое-то мгновение заколебалась, но потом бросилась и схватила желанный предмет.

– Ну, все, все, – сказала женщина, и взгляд ее уже был совсем ласковым.

– Ничего не понимаю, – признался удивленный Андре Лелу.

– Да, но зато вы понимаете конституцию.

Только сейчас дети заметили гостя. Маленький Жан, смущаясь, вышел из-под маминого фартука, а малышка Марго тут же засунула в рот пальчик, но сокровище из рук не выпустила.

– Вот, прошу вас, – сказала хозяйка, подавая торговцу молоко.

– Огромное спасибо! – ответил, выпивая большой глоток, коробейник. – Я никогда не видел такого послушного ребенка. Но вернемся к делу. Что вы у меня купите?

– Если у вас нет ничего, кроме мыла, кружев и духов, то вы можете складывать свой товар.

– Но у меня есть еще и другие вещи. Посмотрите, мадам. Вот статуэтки свободы, нынче в большой моде.

– Это нам не нужно.

– Может, сине-бело-красные банты?

– Лучше прикрепите их к своей шляпе. А четок у вас нет?

– Нет, четок нет. Но зато у меня есть прекрасная фигурка Пресвятой Богородицы, покрашенная в голубой, белый и золотой цвета. Деревянная, не гипсовая. Подойдет?

– Дайте-ка взглянуть, я хочу посмотреть.

Жан, уже успевший вытереть слезы маминым фартуком, подошел и протянул к фигурке руку.

– О, какая красивая!

– И недорогая. Я вам уступлю ее всего за два франка.

– Нет, это очень дорого, – заколебалась женщина. Но потом она все же вынула из ящика две серебряные монеты и вручила их торговцу.

– Хорошо, я возьму ее.

Затем она отдала фигурку мальчику, который схватил ее дрожащими от волнения ручонками.

– Это для тебя, поскольку ты отдал свои четки Марго.

– Для меня? – только и смог промолвить Жан.

– Да, для тебя.

– И Марго нельзя будет ее у меня забирать?

– Ни Маргарите, ни кому бы то ни было другому. Она только твоя.

– Спасибо, мама, спасибо! – закричал счастливый мальчишка, крепко обнимая свое сокровище, будто хотел защитить его от всего мира.

С тех пор фигурка всегда была с ним. Во время еды она стояла перед ним на столе. Когда он спал, она была возле кровати, а когда молился, то держал ее в руках. Он брал ее с собой даже в церковь. Одним словом, Жан не расставался с ней никогда.

Она была с ним даже в поле. Катрин, его старшая сестра, помогла ему соорудить под вязом маленький алтарик. Туда мальчик и ставил свое драгоценное сокровище. Затем он садился или становился на колени и, сложив ручонки, всматривался в нее, не позволяя себе отвлекаться на глупые рявканья пса Белло, которого не интересовали ни богослужения, ни святые фигурки.

Жан ревностно хранил свое сокровище. Однажды он незаметно ускользнул из кухни. Мать обыскала весь дом. Какое-то тяжелое беспокойство охватило ее. Куда мог деться ребенок? Только бы с ним не случилось что-нибудь ужасное!..

Она выбежала во двор, посмотрела под навесом для дров, а затем проверила стог сена за домом. Вдруг ее взгляд упал на колодец...

Его недавно ремонтировали и еще не успели накрыть. А ведь ребенок мог туда упасть. Мария с ужасом осмотрела поверхность воды, но ничего не заметила. Не переставая звать его по имени, она продолжала поиски. Наконец, она открыла дверь в хлев и... увидела своего сыночка, стоящего на коленях между волом и ослом. Он поставил фигурку на ясли и громко читал все молитвы, которые только знал. Пожалуй, даже вифлеемские пастушки не проявили большей набожности, когда склонялись перед яслями Христа, лежавшего между волом и ослом.

– Дитя мое, как ты меня напугал! Ведь ты спокойно можешь молиться и при нас, тебе не нужно убегать в хлев без моего ведома. Одному Богу известно, как я за тебя испугалась.

Ее не покидала мысль о беспокойстве Божьей Матери, когда Она искала по улицам Иерусалима потерявшегося Иисуса. Неужели Господь Бог и его призвал для своего особого служения?..

– Я так больше никогда не буду, – уверял мальчик, крепко обнимая маму. И дрожащим голосом добавил:

– Мама, теперь Божий свет погас в моем сердце, да?

– Нет, – ответила мама, улыбаясь сквозь слезы. – Ведь ты не хотел ничего плохого. Но смотри, чтобы в будущем ты не доставлял мне таких огорчений.

– Больше никогда, мамочка, – пообещал ребенок.


***

Так прошел год со своими маленькими радостями и горестями. Матье Вианней с гордостью смотрел на дозревавшие хлеба, а жена радовалась, глядя на подрастающих умных и здоровых детей. Однако в мире, а особенно во Франции, наступали новые большие беды и горести.

Отец Рей, во всем и всегда видевший лучшую сторону, теперь имел много причин для беспокойства. Однажды, как-то сразу после Нового года, он сидел за столом и нервно попыхивал глиняной трубкой. В руках у него было длинное письмо от генерального викария из Лиона, сообщающее о назначении нового архиепископа, отца Лямуретта. По мере чтения обычно веселое лицо священника мрачнело, а трубкой он затягивался все глубже. Когда он наконец увидел, что трубка уже пуста, то так сильно ударил ею о стол, что она разлетелась на мелкие кусочки. Но настроение у священника от этого не улучшилось. В конце концов он взял письмо и пошел с ним в комнату викария.

Молодой священник сразу принялся читать письмо, пока его настоятель усаживался в кресле, и вскоре лицо отца Бланшона приобрело глубокую серьезность.

– Да, это ни больше ни меньше, как призыв к духовенству присягать на верность гражданской конституции, – сказал викарий, возвращая письмо. – Это важное решение, требующее вашего самого серьезного рассмотрения, отец настоятель.

– Что же это такое – эта проклятая конституция? – спросил отец Рей, тяжело вздыхая и вытирая пот, покрывший его лоб, несмотря на холод зимнего дня. – До сих пор я не обращал на нее внимания, ибо думал, что она касается только епископов и что ею не будут беспокоить бедных приходских священников. Вы не могли бы мне объяснить хоть что-нибудь, отец Бланшон? Вы ведь ее изучали.

– Хорошо, – ответил викарий, довольный тем, что будет поучать своего настоятеля... – Прошлым летом Учредительное собрание в Париже приняло решение о радикальном изменении положения Церкви во Франции. Во-первых, Церковь теряет все имущество. Взамен этого епископы и священники будут с этого времени находиться на государственном обеспечении. Для приходских священников годовой оклад будет составлять двенадцать тысяч франков, кроме того, они бесплатно получат жилье и сад. Епископы будут получать двадцать тысяч франков, а архиепископ Парижа получит пятьдесят тысяч.

– То есть никто с голоду не умрет, – прервал объяснение отец Жакоб. – До сих пор я больше и не имел, а высшие саны в погоне за земными благами часто становились слишком светскими людьми. И что же дальше?

– Вместо ста тридцати епископов теперь их будет только восемьдесят три. По одному в каждом департаменте.

– Они там наверху могут делать все, что им заблагорассудится. В конце концов, об этом будет решать Папа, а не приходской священник из Дардийи.

– В этом-то все и дело. В будущем Папа не сможет назначать епископов. Он будет главою Церкви исключительно в вопросах веры.

– А что на это Пий VI?

– Он пока еще не высказался по этому вопросу.

– Да, а приходской священник из Дардийи должен принять какое-то решение. И даже неизвестно, к кому можно обратиться за советом.

– Известно, известно, и даже слишком хорошо, – совершенно спокойно сказал викарий. – Вы можете либо принять присягу, либо отказаться от нее. Если вы принесете присягу, то останетесь на своей должности. Если же вы от нее откажетесь, то потеряете свой приход и должны будете передать его вашему преемнику, которого пришлет епископ.

– Я тридцать девять лет служу настоятелем прихода Дардийи. Я делил радость и горе с этим приходом. Я окрестил большинство прихожан и почти всех обвенчал. А теперь мне говорят: собирай-ка, браток, свои вещи, раз не хочешь давать присягу. Боже мой, хорошенькую же историю Ты посылаешь на голову Cвоего слуги.

– Как вы знаете, отец настоятель, архиепископ Лиона отказался присягнуть на верность конституции. Его же преемник, бывший лазарист Лямуретт, советник Мирабо по вопросам теологии, эту присягу принял. Теперь он в свою очередь требует, чтобы то же самое сделали и его приходские священники.

Отец Жакоб пристально посмотрел на викария и сказал:

– В момент своего рукоположения я присягал на верность и послушание своему епископу и его преемникам. Вы понимаете: его преемникам?! И потому я должен сделать то, что от меня этот преемник требует. Разве не так?..

– Вот только вопрос, является ли Лямуретт законным архиепископом лионской епархии?

– Проклятье! Теперь мне ясно не больше, чем вначале, – пробурчал отец Рей и начал ходить вдоль и поперек комнаты. Он инстинктивно потянулся за трубкой, но вспомнил, что сам разбил ее. – Ага, трубка вдребезги... Ну, прочтите-ка мне текст этой присяги, которую от меня требуют.

– Пожалуйста: «Клянусь, что буду всеми силами заботиться о верных своего прихода, что буду послушен народу, закону и королю...»

– Я не вижу в этом ничего плохого.

– «... а также буду защищать принятую Учредительным собранием и утвержденную императором Конституцию».

– Это уже хуже. Что же делать? Посмотрим, как поступают другие. Я прямо сейчас отправляюсь в путь.

Несколько дней подряд отец Жакоб ходил от одного приходского священника к другому и везде встречал такую же нерешительность. Однако большинство все же склонялось к тому, чтобы отказаться от присяги.

– Я так ни к какому решению и не пришел, – вздохнул священник, вернувшись домой уставшим и окоченевшим от холода. – Вам, викариям, еще повезло, что от вас такой присяги никто не требует. Но все же, положа руку на сердце, скажите, отец, как бы вы поступили, если бы вам пришлось делать выбор?

– Я бы поступил по велению совести.

– А что бы вам совесть подсказывала?

– Она бы мне подсказывала, если бы я был настоятелем прихода.

– Ну, прямо соломоново решение! – вспыхнул отец Жакоб и выбежал из комнаты, громко хлопнув дверью.

До конца недели он размышлял над тем, что же ему делать, и, в конце концов, нашел выход. Да, он принесет присягу, но с той оговоркой в душе, что она будет недействительной, если ее осудит Папа. Слава Богу, найден выход из положения, да еще какой замечательный! Наверняка сам Господь Бог на это согласится.

И действительно, все получилось так, как он для себя и запланировал. В ближайшее воскресенье перед всем приходом он принес присягу, которую требовал от него новый архиепископ. Правда, люди были немного удивлены столь необыкновенному обряду, но поскольку, с одной стороны, они осознали всю важность этой присяги, а с другой стороны, питали огромное доверие к своему настоятелю, то никто не возмутился, тем более что Месса совершалась по-прежнему. Лишь викарий за обедом покачал головой и сказал:

– Мне кажется, от присяги следовало отказаться. Отец Жакоб чуть не подавился от злости:

– Вы мне это теперь говорите? Только сейчас вам совесть что-то подсказала?!

– Моя совесть запретила мне опережать ваше решение, – объяснил отец Бланшон.

– В таком случае, приятного аппетита! – вспыхнул отец Рей, бросил салфетку и вышел.

Весной пришел долгожданный ответ из Рима. Папа Пий VI специальным бреве осудил постановления Учредительного собрания, священников, присягнувших на верность конституции, отстранял от священнического служения, если те не отрекутся от присяги, а тех, кто давать присягу отказался, напротив, похвалил.

Хотя почтенный отец Рей и был шокирован этим решением Святого Престола, но все же почувствовал, что оно освободило его от угрызений совести, которые уже несколько месяцев мучили его. Наконец-то все стало ясно. Он покинул приход и отправился в Лион, чтобы сообщить властям о своем отказе от присяги. Его приняли с холодной вежливостью и без лишних вопросов приняли заявление. Вместе с тем его поставили в известность, что он лишается прихода в Дардийи и что на его место архиепископ назначит более послушного преемника.

Старый священник на протяжении нескольких лет должен был скрываться, живя в бедности и исполняя священническое служение втайне, как, впрочем, и тысячи его собратьев. От гильотины его спасло лишь то, что ему удалось бежать в Италию.

Подобная участь не миновала и отца Бланшона. Генеральный викарий Лиона предложил ему один из самых лакомых приходов в столице епархии.

– Вы получите приход, который будет отвечать вашим способностям и стремлениям, – обещал посланец архиепископа, – при условии, конечно, что вы принесете присягу на верность гражданской конституции.

Таким образом, ему вдруг предлагали то, о чем он несколько лет мечтал – приход, в котором он мог бы реализовать свои способности, но все же... Викарий какое-то время колебался, но потом дал решительный ответ:

– Нет, Ваше Превосходительство, я должен вас огорчить. Я не приму присягу, которую осудил Рим.

Значит, вы уже не вернетесь в Дардийи, – решил генеральный викарий, который, как и его архиепископ, остался на своей должности потому, что присягнул на верность гражданской конституции. – Мне нечего предложить священникам, которые бунтуют против народа и отказываются от послушания своему епископу.

– А я не признаю ни епископа, ни викария, который не послушен Святейшему Отцу. И так отец Бланшон вступил на путь бедности и мытарств.


***

Приход Дардийи искренне сожалел о потере своих пастырей, которые неизвестно почему вдруг его покинули. Какое-то время люди думали, что их настоятель, уже почти семидесятилетний старик, отказался от прихода, а викария архиепископ перевел на новое место.

Вскоре в Дардийи приехал новый настоятель. Это был относительно молодой человек с суровой внешностью, совершенно не похожий на своего предшественника, всегда веселого и дружелюбного. Тем не менее, он красиво служил Мессу и говорил хорошие проповеди. Люди понемногу к нему привыкли, однако не питали к нему такого доверия, каким одаривали своего бывшего настоятеля.



НАЗАД     К ОГЛАВЛЕНИЮ     ВПЕРЕД