Cайт, посвященный святому Иоанну Марии Вианнею Cайт, посвященный святому Иоанну Марии Вианнею

НА ГЛАВНУЮ БИБЛИОТЕКА ССЫЛКИ


Вильгельм Хюнерманн

ПОБЕДИВШИЙ ДЬЯВОЛА


НАЗАД     К ОГЛАВЛЕНИЮ     ВПЕРЕД



Проповедь на кухне (1792)

В воскресенье Laetare мадам Вианней отдыхала в садовой беседке, слушая смех и крики резвящихся во дворе детей. Только Катрин оставалась с матерью и, что было совсем на нее непохоже, была как-то молчалива и замкнута. Мадам Вианней – приглядывалась к ней с удивлением и наконец спросила:

– Что с тобой, малышка? Ты какая-то грустная и ничего не говоришь.

– Нет, нет, ничего, мама, – и двенадцатилетняя Катрин еще ниже склонилась над шитьем, которое держала в руках. Но мать забеспокоилась еще больше, когда увидела капающие на ткань слезы.

– Я хочу знать, что с тобой, – спросила она еще раз, прижимая девочку к себе. – Ведь слез без причины не бывает.

– Не знаю, могу ли я тебе об этом сказать, – произнесла Катрин, рыдая. – Ты рассердишься, если я тебе об этом скажу.

– Глупышка! Какие могут быть секреты от матери!

– Это из-за нашего настоятеля, – призналась девочка. – Я знаю, что нельзя плохо говорить о священниках, но мне иногда кажется, что он не настоящий священник.

– Я тоже заметила, что он немного другой, чем наш прошлый настоятель, – озабоченно ответила мадам Вианней. – Но у каждого человека свой образ жизни и поведения. Ты не должна сразу сомневаться в нем из-за этого.

– Мама, это не связано с его поведением. Я вижу, что у него нет никакой набожности в том, что он говорит или делает. Поверь мне, мама, я стараюсь прогонять эти мысли, но, несмотря на это, я постоянно думаю, что он не очень любит Господа Иисуса.

– Что? А разве хорошо, что сопливая двенадцатилетняя девчонка так судит о ком-то, кто на челе и ладонях принял святое помазание? Разве отец и мать тебя этому учили? Я больше ни о чем подобном слышать не хочу.

– Я знала, что ты рассердишься, когда я тебе об этом скажу. Прости меня, мама, если я тебя огорчила.

Мадам Вианней целый день размышляла над словами дочери, а вечером в спальной рассказала об этом мужу. Муж сделал большие глаза и долго молчал, а через какое-то время сказал:

– Я не знаю. Возможно, ребенок все же прав. В нашем новом настоятеле есть что-то особенное. Он начинает мне все больше не нравиться. Меня удивляет и то, что с того момента, как он прибыл к нам, я не вижу в храме многих порядочных семей. Я не могу понять, как они могли так быстро пренебречь своими христианскими обязанностями.

– Я тоже это заметила, – призналась жена.

– Зато сейчас можно увидеть тех, кто раньше к ревностным прихожанам не принадлежал: брадобрей, трактирщик из «Золотого льва» или коробейник Лелу. Этот последний, мне кажется, все чаще заглядывает в стакан, а когда напьется, произносит удивительные речи. Еще я бы хотел знать, почему эти люди все чаще захаживают к нашему священнику домой.

– Это нас не касается... – мадам Вианней терпеть не могла оговоры.

– Ты хочешь сказать, что я ошибаюсь?

– Этого я не говорила. Но если что-то не так, нам скорее следует молиться, а не болтать об этом. Так меня учили родители, и этого правила мы всегда будем придерживаться.

– Ты права, – серьезным тоном ответил крестьянин.


***

Прошло несколько недель. Во второе воскресенье Пасхи мадам Вианней пришла навестить ее сестра Маргарита с мужем Франсуа Гумбером.

После обеда взрослые, к которым присоединился еще и брат хозяина Жан Вианней с женой, собрались в большой комнате, а дети, из-за плохой погоды, начали играть на кухне, и сквозь закрытые двери доносился шум и смех.

В определенный момент все стихло, и слышен был только детский голосок, произносивший что-то возвышенным тоном.

– Это, должно быть, мой крестник произносит проповедь, – смеясь, заметил Жан Вианней.

– В таком случае, нам предоставляется прекрасная возможность послушать слово Божье, и мы не должны ее упустить, – добавила Маргарита Гумбер, открывая двери.

На кухне стоял на стуле маленький Жан с раскрасневшимся от воодушевления лицом, а братья и сестры сидели на скамье и терпеливо слушали. Среди этих благочестивых слушателей оказалась и Мария Венсен, шестилетняя девочка, жившая по соседству, а также дворняга Белло, внимательно следивший за проповедником.

– Вы всегда должны быть послушными, – учил оратор. – Вы должны всем сердцем любить Господа Иисуса, ибо Он тоже вас любит и умер за вас на кресте. Подумайте о том, что у вас есть душа. У Белло ее нет, потому что он пес, а не человек.

Услышав свое имя, дворняга стал на задние лапы и хотел залаять, однако вспомнил, что во время проповеди этого делать нельзя, а потому лег на свое место и положил мордочку на передние лапы.

– Никогда нельзя врать и красть, и всегда нужно слушаться маму. Тот, кто согрешит, пойдет в ад и будет там вечно жариться с чертями. У чертей длинные хвосты, а на голове рога, и они совсем черные.

Мальчишка так разошелся, что под ним начал качаться стул.

– Осторожно, не свались с амвона, – рассмеялся Франсуа.

– В храме нельзя разговаривать, – выбранил его проповедник, призывая к порядку.

Но, по всей видимости, это замечание смутило его, он начал запинаться, заикаться. Наконец, он снова нашел нить проповеди и, как это случается со всеми проповедниками, когда им изменяет память, начал говорить еще громче, почти кричать:

– Вы также должны чтить конституцию и быть хорошими гражданами. Мы живем в прекрасное время. Да, нынче наступила прекрасная эпоха…

Память его снова подвела, и он решительным тоном повторил, что наступила прекрасная эпоха и что царит свобода, равенство, братство.

– Остановись! – поспешила прервать его Катрин. – Ты уже и так достаточно наговорил.

– Да, но все равно наступила прекрасная эпоха. У нас еще есть конституция, – упрямо повторял маленький Жан. – Аминь.

– Сколько всего интересного он нам тут рассказал! – заметила порядком перепуганная Маргарита, когда проповедник сошел со своего амвона.

– Это значит, что теперь в нашем приходе такой настоятель, у которого «прекрасная эпоха» с языка не сходит, – ответил, закрывая дверь, озадаченный мсье Вианней.

– Точно. Он только и говорит, что о конституции, о свободе, равенстве и братстве, – добавил дядя Жан, набивая трубку. – Лучше бы он больше говорил о Евангелии. Мой крестник сидит под амвоном и ни одного слова не упустит из его проповедей, а потом повторяет все без понимания.

– А что вы, «достопочтенные», делаете? – вдруг воскликнула Маргарита Гумбер. – Ходите на богослужения «присягнувшего» священника? Разве вы не знаете, что порядочные священники отказались давать присягу? А те, кто присягу приняли, – ненастоящие священники.

– Но ведь наш настоятель, отец Рей, тоже дал присягу, – возразила ей сестра. – А он точно был хорошим священником и не сделал бы этого, если бы в присяге было что-то плохое.

– Потом он вынужден был от нее отречься, – вмешался мсье Гумбер. – Видимо поэтому у него забрали приход, а на его место прислали священника, который принять присягу согласился. Но Папа объявил... Ну-ка, старушка, как это называется?

– Папа объявил об отрешении от священнического служения тех, кто присягнул на верность конституции. Наш бывший настоятель нам так объяснил. Они не имеют права совершать богослужения и преподавать святые таинства. Им запретил это делать Святейший Отец. А католикам нельзя принимать участия в совершаемых ими богослужениях.

– Что же нам тогда делать? – испуганно промолвила мадам Вианней, побледнев и схватившись за сердце. – Как нам быть?

– В Экюлли еще есть хорошие священники, – успокоила ее сестра. – Они совершают святые Мессы подпольно. Наш бывший настоятель, который тоже вынужден был покинуть приход, поскольку отказался принимать присягу, сегодня утром служил Мессу у нас в сарае.

– В сарае?

У Марии Вианней аж дыхание перехватило.

– Да, в сарае. И много добрых католиков участвовало в ней, хотя государство под страхом самых суровых наказаний запрещает участвовать в богослужениях, совершаемых священниками – «бунтовщиками».

– Ну и озадачили вы нас, – произнес Матье Вианней, качая головой.

– А ведь нынче наступила прекрасная эпоха, – пробормотал Франсуа Гумбер. – Вы, наверное, слышали о том, что творилось в Лионе на Пасху? Толпа нападала на храмы, палками и кнутами избивала священников и простых людей, не глядя на то, были ли это присягнувшие священники или нет. Одну девочку так сильно ударили в голову, что она по дороге в больницу умерла.

– А что на это местные власти? – спросил Матье Вианней.

– Чтобы положить конец этим беспорядкам, они просто приказали все храмы закрыть. Кое-где происходили еще более ужасные вещи. Например, в Париже в Великую Пятницу Конвент принял постановление о ликвидации всех монашеских орденов.

– Дьявол – это же его рук дело, – воскликнула перепуганная Франсуаза Вианней. – Как может Господь терпеть такое?

– Не нам судить, – ответил ей муж. – По крайней мере, теперь я знаю, что у нас есть два вида священников. В остальном мне пока трудно разобраться.

– Теперь я понимаю, почему многие порядочные люди в Дардийи в церковь не ходят, – заметил Жан Вианней. – Надо было раньше нам об этом сказать.

– Наша Катрин уже давно заметила, что с настоятелем что-то не в порядке, – вспомнила Мария Вианней, еще бледная от ужаса. – И подумать только, что я на нее тогда накричала!

– Скажите об этом детям, – предложила сестра, – а в воскресенье приходите к нам, в Экюлли. Нужно будет выйти очень рано, потому что Месса начинается в половине пятого.

– По правде говоря, идти в Экюлли – не близкий свет, – сказал Жан Вианней, – но раз такие дела...

– Конечно, – решительно добавила его жена.– В любом случае, пока в храме служит ненастоящий священник, ноги моей там не будет.

– Я с ним поговорю, – добавила Мария Белюз категорическим тоном. – Я ему припомню его обязанности.

Отец Лежен, настоятель Дардийи, присягнувший на верность конституции, аж подпрыгнул, когда жена Матье Вианнея прямо в лицо задала ему вопрос:

– Отец настоятель, это правда, что вы принесли присягу на верность гражданской конституции?

– Не стану отрицать, – несмело ответил он.

– А правда ли и то, что Святейший Отец запретил присягнувшим священникам исполнять свои обязанности?

– Святейший Отец может вмешиваться лишь в вопросы веры. На остальные вопросы его власть не распространяется. Так решил Конвент в Париже.

– Катехизис учит иначе, и я придерживаюсь его слов. Для священника тоже важен лишь катехизис, а не решения Конвента.

– Вы не очень-то хорошая патриотка, – вспыхнул отец Лежен.

– А вы... вы не очень-то хороший христианин.

– По какому праву вы обо мне судите? – спросил священник, хмуря лоб.

– Отец настоятель, вы еще очень молоды, и наверняка у вас еще есть мать.

– Да, она еще жива.

– Тогда я скажу вам от имени матери: отрекитесь от присяги, как это сделал ваш предшественник, и подумайте над тем, что в день своего рукоположения вы присягали на верность Церкви, а не Конвенту, который не может приказывать делать то, что осудил Папа. Вспомните и вот эти слова Иисуса Христа: «Я виноградная лоза, а вы ветви. Ветвь, которая отделяется от лозы, засохнет и будет брошена в огонь».

– Пожалуй, мадам Вианней, пожалуй. Виноградная лоза важнее присяги, – промолвил растроганный до глубины души священник. – А теперь ступайте, а я подумаю над вашими словами.

– Пока вы не отречетесь от присяги, ни я, ни мой муж, ни мои дети в храме даже не покажемся, хотя это для нас будет очень нелегко.

Последние слова она произнесла уже тише.

– Впрочем, вскоре церковь будет совсем закрыта, – ответил несчастный священник, совершенно подавленный.

– Я буду за вас молиться, отец настоятель, – заверила женщина напоследок.

Теперь вся семья Вианнеев сразу после полуночи покидала деревню и отправлялась в дальний путь из Дардийи в Экюлли. Как-то при случае они признались, что это ночное путешествие они совершали не одни.

В убогом сарае настоятель Экюлли служил святую Мессу. Хотя вместо алтаря были ясли, хозяйственный фонарь заменял свечи, а несколько снопов соломы служили скамьями, все же редко когда люди участвовали в богослужении с такой набожностью.

– Мама, теперь я снова счастлива, – призналась Катрин, когда они уже возвращались домой. – В церкви в Дардийи я не могу молиться.

Жан тоже охотно шел вместе со взрослыми и старался не отставать, а когда его брат, который был старше на два года, жаловался на такую рань и длинную дорогу, Жан говорил ему:

– Это для Господа Иисуса.

Вскоре присягнувший священник уехал из деревни. На его место уже никто не приехал, а церковь и вовсе закрыли. Колокола замолкли, а лампадка перед дарохранительницей погасла.

Во многих домах стали постепенно забывать о старых христианских традициях, на молитву больше не собирались, новорожденных не крестили, браки заключали без венчания, и не один прихожанин умер без последних таинств.



НАЗАД     К ОГЛАВЛЕНИЮ     ВПЕРЕД