Cайт, посвященный святому Иоанну Марии Вианнею Cайт, посвященный святому Иоанну Марии Вианнею

НА ГЛАВНУЮ БИБЛИОТЕКА ССЫЛКИ


Вильгельм Хюнерманн

ПОБЕДИВШИЙ ДЬЯВОЛА


НАЗАД     К ОГЛАВЛЕНИЮ     ВПЕРЕД



Божий свет во мраке (1794-1798)

С момента взятия Бастилии миру обещали прекрасную эпоху. Это же обещание повторяли и когда обезглавливали Людовика XVI, и когда закрывали храмы, и когда с неслыханной жестокостью преследовали непокорившихся священников.

Народ, тем не менее, более чем когда-либо страдал от нужды и голода. Кресты свалили, а на их место посадили деревья свободы, вопреки ожиданиям принесшие ужасные плоды – горе и безграничную нищету.

Увы, над детскими годами Жана-Марии Вианнея сгустились свинцовые тучи. В феврале 1795 года замечательный человек, мсье Дюма, открыл в Дардийи небольшую школу. Среди светло- и темноволосых головок, постигающих тайны алфавита, оказались Жан и его сестра Маргарита, и оба старательно вырисовывали на дощечках грифелем буквы.

Старый учитель часто обращал свой грустный взор на маленького Жана, чьи голубые глаза вызывали такое доверие. Каким необычайно серьезным для своих лет был этот девятилетний ребенок! Да, тяжелые времена бросили свою мрачную тень на чуткое сердце маленького мальчика. Как редко на его всегда сосредоточенном лице появлялась робкая улыбка!

Мсье Дюма чувствовал, что Жан в душе страдает из-за тех ужасных событий, которые омрачали его детские годы, и видел, как часто мальчик поглядывал на купол приходской церкви, главные двери которого были до сих пор закрыты. Как же сильно учитель страдал от того, что не мог учить вверенных ему детей укреплявшим душу истинам католической веры! Но все же он время от времени произносил несколько хороших и благочестивых слов, которые, словно спелые зерна, глубоко западали в восприимчивую душу маленького Вианнея.

Среди детей была и Мария Венсен, очень милая и хорошая девочка, в сердце которой рождалось глубокое чувство к этому молчаливому мальчику. Она была ему товарищем и в играх, и в маленьких трудах, которые ему приходилось совершать по хозяйству.

Однажды знойным летним днем Жан шел с ослом, нагруженным двумя мешками зерна, на мельницу Сент-Дидье. Мария шла рядом, радостно щебеча о чем-то, но мальчишка на эту ее болтовню почти ничего не отвечал.

На небе не было ни облачка, и солнце палило нещадно, поэтому дойдя до тенистого перелеска, дети решили немного отдохнуть. Осел, казалось, тоже обрадовался этой остановке.

Дети какое-то мгновение сидели в тишине. Мария, казалось, проглотила язык и о чем-то сосредоточенно думала. Наконец она набралась смелости и сказала:

– Жан, я бы хотела тебе сказать что-то, о чем никто не должен знать.

– Даже Господь Бог? – спросил мальчик, подняв на нее свои серьезные светлые глаза.

– Нет, Господу Богу это известно.

– Ну, хорошо, говори.

– Я хочу выйти за тебя замуж, – призналась девочка.

– Что? – внимательно посмотрев на нее, переспросил Жан.

– Выйти замуж за тебя. Тогда мы будем мужем и женой и будем всегда вместе.

Жан как-то странно посмотрел на нее, но ничего не ответил. – Ну, скажи же что-нибудь, – настаивала Мария.

– Нет, – коротко ответил мальчик, качая головой.

– Как, ты не хочешь? Ты меня не любишь? – промолвила девочка, заикаясь от смущения.

– Я вообще не женюсь, – решительно произнес он.

– Вообще не женишься? Почему же?

– Послушай, Мария, – сказал он, помолчав полминуты. – Я тоже поделюсь с тобой секретом, о котором никто не знает и который никому нельзя открыть. Я хочу стать священником.

– Кем ты хочешь стать? – испуганно воскликнула девочка.

– Я сказал, что хочу стать священником.

– Нет! Нет! – взволнованно заговорила она. – Тебе нельзя становиться священником! Тогда тебе пришлось бы все время скрываться, а если бы тебя нашли, то убили бы.

– Ну и пусть убивают. Я их не боюсь.

– А я? Я умерла бы от страха за тебя. Недавно нашли какого-то священника в гроте на Золотой Горе и долго гнались за ним с собаками, пока он не упал без сил. Потом его посадили в тюрьму и через два дня казнили. Нет, Жан, будь, кем хочешь, только не священником!

Она схватила своего маленького спутника за руку, но он вырвался со словами:

– Когда кто-то хочет стать священником, никто не имеет права мешать ему в этом, тем более ты.

– Послушай, – снова начала уговоры Мария, и слезы выступили у нее на глазах. – Если ты не хочешь на мне жениться, не надо, но и священником тебе тоже не надо становиться.

Жану было жаль девочку, и он какое-то мгновение боролся с этим чувством, но потом все же вскочил и сказал:

– Перестань плакать. Пойдем дальше.

– Я иду, иду, – ответила Мария, глотая и вытирая слезы.

– А теперь, чтобы не говорить разных глупостей, помолимся розарий, – решил он и начал молитву: – Верую в Бога Отца...

Девочка отвечала, но слова молитвы у нее так путались, что Жан несколько раз должен был приходить ей на помощь.

– Что о тебе подумает наш осел, слыша, что ты не умеешь молиться розарий?

– Пусть думает, что хочет, – обиженно ответила Мария. Прошло какое-то время, прежде чем она успокоилась, и дети, уже не прерываясь, могли спокойно закончить молитву.

В Дардийи они вернулись, так и не заговорив друг с другом. Доверенные друг другу тайны они укрыли глубоко в сердцах. Мария была уже бабушкой, когда впервые рассказала об этом случае. Даже тогда у нее горели глаза, когда она вспоминала подробности их разговора.

– Я рада, что он сказал тогда мне «нет», – говорила она с улыбкой.

– Я тоже, – добавлял ее муж, довольно попыхивая трубкой.


***

Хозяева из Дардийи посылали детей в школу мсье Дюма только зимой, от весны же и до осени дети помогали им по хозяйству.

Тогда Жан со своей младшей сестрой Маргаритой гнал небольшое стадо на пастбище, часто им составлял компанию и Франсуа Ксавье, прозванный «грачом».

Рано утром они выходили с овцами, двумя коровами и ослом на целый долгий летний день. По прибытии на место дети становились на колени и посвящали весь свой новый день Богу. На трухлявый пень ивы Жан ставил свою драгоценную фигурку Пресвятой Девы Марии, которую спас от безбожников во время вызванных террором беспорядков. Затем он украшал ее цветами и зеленью и с детской набожностью читал перед ней свои утренние молитвы. Потом все же нужно было следить за скотом, чтобы он не ушел на соседние поля и не наделал там вреда.

Луг служил не только пастбищем, но и местом игр, где, по мере того как всходило солнце, собирались дети со всего Дардийи.

– Жан, дай мне проехаться на осле, – просил Флери Верисель, маленький и очень живой шестилетний мальчик. – Подсади меня.

Пастушок охотно оказывал ему эту услугу. Конечно, Ксавье тоже хотел покататься, а потом еще один двенадцатилетний озорник, Жан Дюмон, влез на спину вислоухого. Так они два раза объехали пастбище, смеясь и крича. Вдруг осел резко остановился, и оба наездника повалились на землю. Сколько радости приносили эти игры на лугу!

Затем подошла очередь двух других пастушков, которые на этом же лугу пасли овец. Франсуа Дюкло и Андре Провен оседлали животное, но их прогулка закончилась тем же.

– Все, хватит, – решил Жан. – Осел уже устал. Давайте теперь устроим процессию.

– Да, да, процессию! – закричали дети. Из двух веток сделали крест, за крестом шли мальчики и девочки, неся в руках зеленые веточки. С пением птиц слилась чистая мелодия богородичной песни. Процессия три раза обошла пастбище и остановилась возле фигурки Божьей Матери. Там Жан прочитал одну тайну розария, не позволяя себе отвлечься на Андре Провена, который потянул его за рукав, шепча:

– Хватит уже. Мы хотим еще кататься на осле.

– Сначала молитва, а потом будем кататься, – быстро ответил ему Жан. – Радуйся Мария, благодатная!..

Непоседа тяжело вздохнул и под суровым взглядом пастушка снова начал читать молитвы. Однако он ошибался, думая, что на розарии богослужение закончится. Жан подошел к фигурке, повернулся к своим друзьям и начал проповедь:

– Возлюбленные братья! – он говорил дословно так, как слышал во время тайных богослужений. – Наша Святая Церковь жестоко преследуется врагами Бога. Много священников было осуждено на смерть. Многих бросили в тюремные камеры. Иных вывезли далеко за океан, на острова, где их принуждают тяжело работать в каменоломнях и замучивают до смерти. Так арестовали настоятеля прихода Экюлли, и никто не знает, что с ним стало. Теперь у нас нет священника, и мы должны молиться сами. Все дети должны благочестиво участвовать в этих молитвах и внимательно слушать проповеди, а не думать об осле, на котором они хотят кататься.

Полный упрека взгляд упал на Андре Провена, который от стыда опустил голову.

– Я знаю, что вам тяжело слушать длинные проповеди, продолжал оратор, – но я должен вам сказать еще одно. Вы должны хорошо себя вести и слушаться своих родителей, и не быть упрямыми, как этот осел, который не знает десяти заповедей. Вы также должны любить Господа Иисуса. Аминь.

– Аминь. Слава Богу! – тихо произнес Андре и вздохнул с облегчением.

Слушатели уже должны были расходиться, как из кустов вышел какой-то человек, высокий и худой, с очень бледным лицом. Он вглядывался в детей темными серьезными глазами.

– Как вы смеете нарушать запрет?! Разве вы не знаете, что Директория в Париже запретила процессии, публичные молитвы и проповеди?

– Пусть Директория занимается своими делами, – решительно ответил Андре Провен и быстро спрятался за спиной друга, Франсуа Дюкло. Тогда вперед выступил маленький Вианней, смело посмотрел на незнакомца и сказал:

– Директория в Париже может с равным успехом запретить петь птицам на этом лугу. Как они не могут перестать петь, так и мы не можем перестать молиться. Если вы якобинец, то можете меня арестовать. Я один несу за все это ответственность.

Детей даже ужас охватил. Маргарита крепко прижалась к брату и расплакалась.

– Да, я бы очень хотел забрать тебя с собой, – ответил пришелец с улыбкой. – Ты мне очень нравишься. Могу ли я узнать, как тебя зовут?

– Не говори ему, – недоверчиво посоветовал Андре.

– Почему? Мне нечего стесняться своей фамилии. Меня зовут Жан-Мария Вианней, я живу в Дардийи, в последнем доме при дороге. А вы кто?

– Моя фамилия Гробоз, я повар, – ответил незнакомец.

– В таком случае у вас очень питательная профессия, – с улыбкой заметил Андре Провен.

И у других детей тоже испуг уже прошел, и они начали смеяться. Незнакомец также разделял с ними общую радость.

– Продолжайте спокойно играть, – сказал он, уходя. – Вы правы, Бога надо слушаться больше, чем людей. Но в следующий раз внимательно проверьте, нет ли в кустах какого-нибудь шпиона, который бы за вами подглядывал. Ведь я мог бы оказаться настоящим якобинцем. Да хранит вас Бог!

– А может, это действительно был якобинец, может, он пошел за жандармами, – подозрительно предположил Франсуа Дюкло.

– В любом случае, он не повар, – заявил Андре. – У всех поваров большой живот, а у него можно было бы все ребра пересчитать.

– Не бойтесь, – сказал Жан. – По его глазам было видно, что он хороший человек.

Когда вечером дети вернулись домой, их ожидала большая неожиданность. Незнакомец сидел в комнате с родителями и дружелюбно улыбался входящим.

– У нас гость, – объявил отец и сделал знак, чтобы они подошли ближе. – Это отец Гробоз, один из священников, которые отказались от присяги. Поэтому теперь он вынужден скрываться. Он останется в нашей округе, чтобы у нас был священник. Он будет совершать святую Мессу и преподавать таинства. Для нас это большое счастье.

– Священник? – удивился Жан.

– Да, дитя, – ответил отец Гробоз с улыбкой. – Кроме этого я работаю поваром, чтобы таким образом замаскировать свою священническую деятельность. Фасоль с сальцем я могу приготовить, а как же...

– Но как вы смогли так легко узнать, что в нашем доме вы будете вне опасности?

– О, очень просто. Я уже говорил. Я могу быть в полной безопасности в семье, у которой такой хороший и благочестивый сын. Или ты хочешь донести на меня?

– Как вы можете так говорить? – обиделся мальчик, но сразу же успокоился, когда мама объяснила ему, что священник только пошутил.

– Слава Богу, что мы снова сможем каждое воскресенье принимать участие в святой Мессе, – сказала мадам Вианней. – Как мы ее ждем с того времени, как арестовали священника из Экюлли.

Вечером отец Гробоз спросил у Жана, когда он последний раз был на исповеди.

– Я еще ни разу не исповедовался, – признался мальчик, покраснев.

– Тогда не станем терять время, – предложил священник.

Жана не надо было долго готовить к исповеди: от родителей и старших членов семьи он уже научился всему, что нужно знать для того, чтобы приступить к этому важному таинству.

Уже в тот же вечер он стал на колени перед священником и в простоте сердца сознался в своих маленьких детских провинностях.

Исповедник, до глубины души растроганный сердечной чистотой этого невинного ребенка, сказал:

– Дитя мое, тебе выпало расти в трудное и неспокойное время. Многие потеряли веру, отбросили нравственность и отошли от Бога. Двери церкви закрыты, а лампадки при Святых Дарах давно погасли. Но Господь чудесным образом сохранил в твоей душе свет своей благодати. Поэтому всем сердцем поблагодари Бога за нежную опеку и постарайся в будущем оставаться верным Ему. Время, в которое мы живем, требует от нас больших жертв, а иногда необходимо даже пожертвовать своей жизнью. Мы должны быть мужественными, как первые христиане, и верными Богу, как мученики. Жан, ты готов к такой верности?

– Да, отец, я буду верен Христу даже до смерти, – уверил мальчик дрожащим голосом.

– Да благословит тебя Господь, – закончил растроганный священник.

Затем он наложил на него епитимью и произнес слова отпущения грехов. Священник вышел без единого слова, а Жан, преисполненный радости, остался, чтобы поблагодарить Бога за Дар этого прекрасного дня.


***

Год спустя ему посчастливилось приступить к первому Причастию. В мае 1798 года Жан отправился в Экюлли и поселился в семье Гумберов. Две монахини, которых террор выгнал из монастыря, переодетые в светское, скрывались в Экюлли и учили детей религии. Настоятель прихода, отец Баллей, провел для шестнадцати детей, впервые приступавших к святому Причастию, реколлекции. Жан никогда не был так счастлив, как в эти посвященные Богу дни.

Наконец наступило утро столь ожидаемого дня. Стараясь не вызывать подозрений, дети в своих обычных одеждах отправились на ферму мадам Пиньон, где должно было пройти торжество. Их провели в дом, ставни которого были плотно закрыты. Для большей безопасности под окнами этого же дома, во дворе, начали разгружать огромный воз с сеном. Крестьяне старались потратить на эту работу как можно больше времени. Таким образом, даже малейший лучик свечи не мог проникнуть на улицу.

Лишь когда вошли в дом, матери надели своим дочерям на головы белые вуали, а сыновьям завязали на руки ленточки. В ночь накануне Жан не смог и глаз сомкнуть от святой нетерпеливости. Он очень боялся, не случилось бы что-нибудь со священником и не помешало предстоящему радостному событию.

Поэтому он с облегчением вздохнул, когда увидел входящего отца Шарля Баллея. Тот был в рабочей одежде, а под мышкой нес столярные инструменты. Надев священнические одеяния, положив на стол, украшенный свечами и цветами, переносной алтарь, он обратился к своим маленьким слушателям, говоря им о любви Иисуса, который в эту торжественную минуту должен был прийти к ним. Дети обновили обещания святого крещения. На вопросы они должны были отвечать тихо, чтобы не было слышно на улице, но от этой опасности их сердечки лишь укреплялись.

Не было ни пения, ни звона, ни игры органа, но, несмотря на это, маленькому Вианнею казалось, что над ними разверзлись небеса, когда во время пресуществления на алтарь нисходил Спаситель. А когда во время Причастия священник положил ему на язык святую Гостию, душа мальчика погрузилась в океан счастья.

Уже давно закончилось богослужение, дети, впервые приняв Господа Иисуса, ушли, а Жан, погруженный в молитву, закрыв лицо руками, все еще стоял на коленях. Когда наконец мать сказала ему, чтобы он встал и присоединился к семье, уже давно ожидавшей его, он посмотрел на нее так, словно вернулся из иных миров, которые не хотел покидать, ведь в тот день он вкусил райского счастья и небесных даров.



НАЗАД     К ОГЛАВЛЕНИЮ     ВПЕРЕД